Петр Вайль - главный редактор Русской службы радио «Свобода»

Петр, скажите, что для Вас значит понятие «свобода»?
Петр Вайль: Думаю, ТО же, что и для всех. Только не все отдают себе отчет в том, насколько это универсально важно. Очень распространенная сейчас формула: обмен свободы на безопасность и благополучие. То есть, передадим заботу о себе государству и его учреждениям, они нам обеспечат покой и достаток, а мы уж как-нибудь поступимся разными излишествами вроде свободы слова, самовыражения, прессы и пр. Выглядит вес довольно логично: как в марксизме — есть базис и есть надстройка. Всякие свободы — надстройка: нечто даже если желательное, то не обязательное. Но это ложное построение. Дело-то в том, что жизнь человеческая существует только во всей полноте, и если поступиться одним, то непременно придется отдать и другое. Закон дворового взросления: не прогибайся ни в чем — неизбежно станешь «шестеркой». Нет примеров в истории, чтобы авторитарное государство не превращалось со временем в тоталитарное. А тоталитарное мы уже видели, знаем, что в нем жить не только страшно и скучно, но и бедно. Раб работает непроизводительно. Ценности создает только человек свободный. Вариантов нет. Фраза «слишком много свободы» — нелепа, Это может означать лишь то, что не созданы гражданские институты, которые обуздывают разгул. Пагубно не количество свободы, а только неумение с ней жить, с нею обращаться.

Тут нужно оперировать цивилизационными понятиями, которые отработаны веками. Всё, что придумано человечеством для обуздания нашего природного свинства, — реирессивно: религия, мораль, право, культура, этикет. Они все только и твердят «нет», а нам же хочется «вопреки» —того, чего желается нам. Как противостоять этому? Призывать быть хорошими — бесполезно. Есть два краеугольных понятия — страх и выгода. Страх неподкупного суда и неотвратимого наказания скорее воспретит быть скотиной, чем любые убеждения. Выгода, сулящая материальное процветание, куда надежнее заставит быть честным, чем заповеди. Понятно, что всё это обусловлено известным положением: твоя свобода ограничена лишь свободой других. Не задевай — не задет будешь.

Что до государства, то его единственная роль — не мешать тебе. Не замечать тебя. То есть, заботиться о старых, больных и немощных. А остальных — оставить в покое. Это единственный плодотворный способ взаимоотношений личности и государства. Как там у Бродского: «Свобода —это когда забываешь отчество у тирана». Существуя в такой
системе, отчетливо осознаешь, что свобода не просто важнее всего — она покрывает и включает всё.

 

Что касается Бродского — вы ведь дружили?
Петр Вайль: Познакомились мы в декабре 1977 года в Венеции. Он туда прилетел из Штатов на биеннале, посвященное в том году инакомыслию. А я, только что выехав из Союза, ждал в Италии оформления бумаг для переезда в Штаты. Потом встречались изредка в Нью-Йорке, но близкое общение началось уже в 90-е. Не буду я говорить о литературе Бродского — столько уже сказано и написано (мной тоже). Личность это была огромного масштаба это ощущалось сразу, просто в его присутствии. Наверное, такое и называется печатью гения. Но в общении был очень прост и мил. Разумеется, я слышал мнении о неприступности и надменности Бродского, даже резкости и грубости. Не хочу спорить: может, это относится к молодым его годам, не знаю, не видел. Я знал человека большой доброты, внимательности и тепла, которые мировоззренчески покоились, думаю, на доверии к жизни. На том. но сути, религиозном сознании, для которого нет ничего случайного в мире — все уникально, все драгоценно.

Обычно наши встречи назначались в кафе. Иосиф любил восточную кухню — китайскую, вьетнамскую, реже японскую, но кафе — разумеется, итальянские. Поблизости от его Мортон стрит в Гринвич Вилледжс полно замечательных заведений. Его любимым, «придворным» — за утлом от дома — было «Маурицио» на Хадсон-стрит. теперь не существующее. Еще — «Вивальди», «Мона Лиза». В этой самой «Моне Лизе» я имел честь и удовольствие познакомить Бродского с Сергеем Гандлевским и Тимуром Кибировым. которые жили у меня в апреле 95-го.

Ходили и и в итальянский район Нью-Йорка — Литтл Итали —в прелестное кафе с внутренним двориком «Восса di lupa»,
«Волчья пасть»: там как-то Бродский целый вечер вспоминал красавиц старого кино. У нас дома на память об этих посиделках — его первый сборник «Стихотворения и поэмы» с надлись у них дома. Несколько раз Иосиф, либо с Марией, либо один, бывал у нас в Вашингтон Хайте. Вспоминаю пангагрюэлевское обжорство в ноябре 94-го. В нашей квартире остановились приехавшие из своего Коннектикута Ира и Юз Алешковские. Мы с Юзом в пять утра поехали на оптовый рыбный рынок — Фултон-маркет, неподалеку от Уолл- стрит — и купили там огромное количество морской живности: омаров, гребешков, устриц, разной рыбы. Вечером приехали Иосиф и Лосевы. 11ина и Леша. За один присест все это поглотить не удалось, продолжили на следующий день.

Самыми памятными, пожалуй, были рождественские сочельники у Бродских. И на Мортон-стрит, и потом на Пьерпонт-
стрит ставилась елка, которая с рождением дочки сделалась больше и нарядней. Мария накрывала стол, а сам праздник Иосиф превращал в какой-то непрерывный фестиваль дарения. Подарки полагались от каждого каждому. Церемония их извлечения из-под елки и раздачи занимала часа три. Тут Бродский гулял напропалую. Он вообще был человек щедрый, а в этот праздник вполне отвечал собственной строчке: «В Рождество все немного волхвы». Меня, наверное, переживет шикарный кожаный портфель, который он подарил мне в такой праздник. Сам Иосиф получал подарки тоже с явным наслаждением. Помню, как он ходит по комнате, намотав на шею новый шарф, надев новые перчатки, еле удерживая охапку свертков, и повторяет: «Это мы любим!» Это он, действительно, любил: дарение, преподнесение, застолье, угощение.

Инакомыслие — в чем его суть?
Петр Вайль: Да нет никакого инакомыслия — есть самостоятельность мышления. Не будь бараном — вот и все инакомыслие.

 

А Вы помните, когда повзрослели?
Петр Вайль: Подозреваю, что помню даже час, когда это произошло. 5 января 1978 года я прилетел в Нью-Йорк. Поселился в отеле «Сент-Джордж» на краю Бруклина, возле самого Манхэттена, Тем зимним вечером глянул в окно и оцепенел: там стояло нечто невообразимое и непредставимое — пылающий огнями ночной Нью- Йорк. Это была пятиминутка страха: что это? Зачем я здесь? Быстро всё прошло — наутро началась взрослая жизнь.

И что собой представляли США 70-х, и сильно ли они изменились с тех пор?
Петр Вайль: Соединенные Штаты — это разумно организованная общественная система. Не исправлять человека, а выстраивать такое общество, в котором его природные недостатки проявлялись бы как можно реже и слабее. Увы, такое приходится разъяснять лаже образованному российскому человеку. Ну, например, что там три ветви власти — исполнительная, законодательная и судебная — действительно, совершенно независимы друг от друга. Что так называемая «четвертая власть» — пресса — в самом деле, существует сама по себе, без внешних влияний. Что никакой президент не может оказать давление на газету или телеканал — если такое произойдет, ему придется уйти, скорее всего. И так далее.
 

Принципиально Штаты никак не изменились: попрежнему, самое главное — индивидуальная свобода. Понимаете, это опять-таки система: даже теракты 11 сентября, при всем их ужасе, ничего не смогли кардинально пошатнуть. Знаете, как с океаном: плюхнулась в него гигантская бомба, взметнулась волна, а через полчаса уже ничего не заметно. Штаты в общественном смысле океан. Поэтому мне как гражданину США, принимающему участие в выборах, не очень даже важно, кто станет следующим президентом: работает не он, а система. Вот мэр твоего города куда важнее: транспорт, преступность,чистота на улицах.

 

Вы долго жили в Нью-Йорке, что это за город?
Петр Вайль: Это самый интересный город мира. Штамп «столица мира» — только про него. После Нью-Йорка — всё провинция: и Париж, и Лондон, и Москва. Утром раскрываешь «Нью-Йорк тайме» и хочется пойти вот именно сегодня в десяток-полтора мест: такого нет нигде в мире. Ритм и пульс города захватывает тебя, и ты поддаешься этому с удовольствием — он оказывается и твоим пульсом. Никому еще не удавалось адекватно описать Нью-Йорк — это и невозможно: слишком подвижен этот натурщик, спокойно не посидит.

У нас в нью-йоркском бюро радио «Свобода» была когдато программа «Бродвей, 1775» (по адресу редакции), а
там — рубрика «Гость недели». Началась перестройка, стали приезжать люди из Союза, мы их приглашали и
предлагали делиться впечатлениями. Так вот, каждого из них предупреждали: умоляем, только не говорите, пожалуйста, что вы думали, будто небоскребы подавляют, а они, оказывается, не подавляют. Просто девять из десяти начинали именно с этого. И совершенно правильно. Подавляет Москва, а не Нью-Йорк. Человек ходит глядя перед собой, а не задрав голову вверх, такая у него анатомия. Поэтому небоскребы, которые возносятся вверх, никоим образом на тебя не влияют. А улицы, в отличие отмосковских — соотносимой с человеком ширины. В Нью-Йорке нет подземных переходов.
 

Еще почему-то считается, что Нью-Йорк — это не Америка. Явный перенос российской расстановки сил на чужую почву. Это Москва — не Россия, потому уже. что три четверти денег крутятся в столице. И вообще, в России традиция центростремительная: вся провинция живет под лозунгом трех сестер: «В Москву!» А человек из Цинциннати не испытывает никаких комплексов по отношению к человеку из Нью-Йорка, наоборот, жалеет его: дескать, шумно, суетливо.

Расскажите, как Вам работалось в нью-йоркском еженедельнике «Новый американец»? Ваши впечатления о Довлатове?
Петр Вайль: Это было веселое и радостное время. Знаете, у каждого бывает такой юношеский период — вне зависимости от реального твоего возраста. Когда все дружат, не хотят расставаться допоздна, и все единомышленники, и охота выпивать и закусывать вместе. Вот — «Новый американец». Другое дело, что так бизнес не соорудишь. Если мы и имели представление, как делать неплохую газету, то уж как взять рекламу, добиться подписки и организовать продажу — ни-ни. Так что прогорели: это ж дело, а не концерт самодеятельности. Зато в «Новом американце» я познакомился со своей женой Элей — мы работали там вместе.

 

«Ваши впечатления о Довлатове» — и что я должен говорить: «хорошие»? Мы с Довлатовым провели двенадцать нью-йоркских лет бок о бок, годами перезваниваясь каждое утро. Мы оба вставали рано, и звонил всегда он часов в семь утра, с неизменным началом: «Привет, это Довлатов»— словно можно было с кем-то перепутать этот голос. И потом начиналось общение — телефонное, очное, профессиональное. Довлатов был одарен многообразно. Отлично рисовал — нередкое дело у литераторов (Пушкин, Маяковский, Бродский). Обладал неплохим слухом, хотя домашнее пение, особенно хоровое застольное, не любил. Легко сочинял изящные н остроумные стихи на случай. Был исключительно артистичен, что выражалось более всего в модуляциях голоса, а не в пластике: как многие очень высокие люди, Сергей стеснялся своих габаритов — 196 см роста. Ужасно жаль, что его, умершего в августе 90-ю, не успело захватить российское телевидение: без всякого сомнения, он был бы любимцем и звездой телеэкрана.

Непревзойденный рассказчик — такого уже не встретить, Читателю трудно представить — придется поверить на сло-
во — что устные истории Довлатова были еще элегантнее и увлекательнее написанных. Больше оказывалось инстру-
ментов воздействия: плюс к тексту внешность, красивый баритон, манера. Блестящим собеседником он не был, мог
теряться в споре, проигрывать в полемике, на радио боялся прямого эфира, но рассказывал — незабываемо.
Он не раз говорил, что если бы не писателем, хотел бы стать джазовым музыкантом, который выходит на авансцену, под-
нимает трубу или саксофон — и зал обмирает. Это, конечно, мечта о немедленном воздействии, чего лишено ремесло
литератора: издательский цикл, типографский процесс, читатель за тридевять земель. В качестве устного рассказчика
Довлатов такого музыкального эффекта достигал.

Вы наверняка не раз думали о том, что значит быть эмигрантом?

Петр Вайль: Хотелось бы сказать, что ничего — кроме адреса. Но это сейчас, а тогда, когда мы уезжали в полной осознанной уверенности, что никогда не увидимся с родными и близкими, которые остаются — разница была. Главное, пожалуй, в том, что эмиграция ничего в человеке не меняет, но проявляет.
По простой причине — ты оказываешься один на один с существованием. Точки опоры остались позади. Рассчитывать
можно только на себя. Так что в тебе проявятся все силы и все слабости, которые, быть может, дремали до сих пор.
Чего ты стоишь — вот испытание.

Каким Вы запомнили Советский Союз, из которого уезжали?
Петр Вайль: Вы так спрашиваете, будто меня вывезли в колыбели. Мне было 27 лет. Лермонтова к этому возрасту уже убили. Всё помню — и потому, кстати, с такой скорбью смотрю, как приближается нынешняя Россия к тому СССР. Кто его не видел и не знает — труднее оценить эту печальную близость. Рассказ о семье и о детстве занял бы слишком много
места. И потом, я писал об этом в книжках — больше всего в «Карте родины». Понимаю, что никто не обязан это читать,
но повторяться все-таки неловко.

И каково было вырваться из СССР?

Петр Вайль: Слово «вырваться» тут не подходит. Просто был период во второй половине 70-х. когда приоткрылась дверца. Потом снова захлопнулась. Никаким диссидентом я не был, всего лишь хотел читать то, что хочу, и ездить туда, куда хочется — это было невозможно. Кроме того, я отчетливо просматривал всю свою дальнейшую жизнь до конца. Такая предсказуемость, причем определенная не тобой, а чужими дядями в черных костюмах, в 27 лет — непереносима. Даже те, кто жил в эти годы, как-то подзабыли, а молодые и не знают, что поздний советский режим был уже не кровавый, но удручающе унылый.

На Ваш взгляд, осталось в современном россиянине чтолибо от «советского человека»?
Петр Вайль: Еще как осталось. Ну. что говорить, если опять никак без партии, никак без генсека. Без руководства никуда. Уверенность несвободного человека, что о нем кто-то непременно обязан заботиться. Что эти «кто-то» лучше тебя разбираются — ладно в экономике, но и в театре, и в спорте — и по праву всем этим тоже руководят.

А как получилось, что Вы стали работать на радио «Свобода»?
Петр Вайль: На радио попал довольно случайно. Когда закрылись (по указанным выше причинам) все наши газеты и журналы, надо было искать какое-то стабильное место. Им была «Свобода» — нью-йоркское бюро.

 

Петр Вайль: К сожалениию, сегодняшняя Россия идейно стремится к тем временам, о которых вы говорите. Так что миссия, увы, почти что возвращается. Каждое утро я включаю главные российские телеканалы и вижу их «выпуски новостей» — это что угодно, но не реальные новости дня. Стало быть, речь нужно вести далеко не только об объективном анализе и взвешенном комментарии, а просто о правдивой информации, которой лишен россиянин.
 

Петр Вайль: В конце 50-х годов замечательный питерский поэт Владимир Уфлянд написал: -В целом люди прекрасны, одеты по моде, основная их масса живет на свободе». В целом и цивилизованном мире люди живут в ситуации свободы слова. В России, которая не без оснований считает себя частью европейской цивилизации, — нет. Из совсем свободных могу назвать одну радиостанцию всероссийского значения («Эхо Москвы») и одну столичную газету («Новая газета») — для 140 миллионной страны маловато.
 

А как формируются новости из России на радио «Свобода»? Последняя новость, которая Вас шокировала?
Петр Вайль: Новости нельзя формировать. Новости просто есть. Дело журналистов — их донести и проанализировать. Ничего более диковинного за весну 2008 года не было, чем то. что партию — правящую! — возглавил человек, в партии не состоящий. Это для Книги рекордов Гиннеса.

 

Петр Вайль: Видимо.Вы имеете в виду не «русскую литературу советского периода», в которую входит всё. что писалось, даже если не издавалось (Шаламон. Бродский, Венедикт Ерофеев, Синявский и т.д.). либо писалось за границей (Набоков, Цветаева, Георгий Иванов). Если же говорить о тех книгах, которые печатались в советское время, то явно сильнее выглядит мерная половина XX века. Единственный русский прозаик эпохи, сопоставимый с гениями XIX столетия — Платонов. Еще Бабель, Ильф и Петров, Слеша, Булгаков. Шолохов. Из поэтов — Есенин, Маяковский, Заболоцкий, Пастернак. Мандельштам. Из наших современников — ясно, что останется Солженицын, могут остаться Битов, Искандер, но все таки должно пройти время, чтобы это понять.
 

А что касается современной российской прозы и поэзии?
Петр Вайль: По-моему поэзия выглядит получше. Здесь работают такие мастера как Лев Лосев, Сергей Гандлевский, Алексей Цветков. Есть очень интересные молодые. С прозой похуже. Вообще, последняя великая русская проза написана почти сорок лет назад — «Москва — Петушки». Мне кажется, всякая большая литература за века выработала свой стиль, ритм, размер. Это не значит, что нет места экспериментам, они очень даже нужны, но их роль — как раз оттенить основную линию. Например, абсурд и тем более поток сознания русской литературе противопоказаны. Русский язык — в отличие от английского, скажем не логичен. У нас и так с ума сойдешь от всех этих сложносочиненных и сложноподчиненных, их, дай бог, хоть чуть упорядочить — какие уж там добавления абсурда. У нас абсурд появляется только под маской реализма — вот как у Чехова или того же Ррофеева. Зато нет, быть может, другого языка, столь пригодного для передачи душевных хитросплетений: взять Толстого или Достоевского. Так что, я думаю, судьба русской литературы — жизнеподобис, повествовательность. психологичность. На этом пути и стоит ждать достижений.
 

Почему Вам нравится жанр эссе?
Петр Вайль: Потому что это — свобода. Но. что ценно и важно — свобода дисциплинированная. Как джаз: обыгрывая тему, нужно всегда помнить об основной мелодии.

 

Вы не раз говорили, что Вам не нравится писательство:как так? Зачем же, тогда?
Петр Вайль: Мне не нравится процесс писания, а подготовка — обдумывание, поездки, наблюдения, чтение, записи — как раз очень нравится. Еще нравится редактировать и сокращать себя. А к процессу писания приступаешь уже тогда, когда оно само требует, какое-то неведомое оно, когда уже подругому не получается.

В Вашей книге «Гений места» Вы решили совместить путешествие географическое и культурологическое. На Ваш
взгляд, именно так нужно путешествовать?
Петр Вайль: Так познавательнее и — главное! — увлекательнее. Опятьтаки принцип эссе — не просто блуждать, а обыгрывать тему. Например, тему Борхеса в Вуэнос-Айресс или тему Карпаччо в Венеции. Так интереснее.

А как появилась идеи телесериала «Гений места»?
Петр Вайль: Мне предложили сделать экранный вариант книги, и я согласился не без колебаний: понятно было, что многим придется пожертвовать — прежде всего, рассуждениями, которые, может, никому не нужны, но они ж мои, я же их зачем-то придумал и написал. Но зато, преобразуя слова в картинку, учишься краткости и конкретности: не просто «возле пьяццы Навона», а изволь встать перед камерой на конкретном углу этой пьяццы. В общем, полезный оказался опыт.

Считаете ли Вы себя гражданином мира? Где Вам дышится легче всего?

Петр Вайль: Легче всего — в Италии. А вопрос самоидеитификации — сложен. Русский литератор, гражданин США, живущий в Чехии и желающий жить в Италии.

 

Почему же выбрали Прагу?
Петр Вайль: Так получилось — не важно даже, как и почему. Меня этот город вполне устраивает как место жительства: уютный, красивый, до всего близко.

 

А как Вы думаете, понятие родины с годами «затирается» или просто приобретает другую форму?
Петр Вайль: Родина может быть только одна. Стереть или изменить это понятие — значит стереть или изменить свою биографию,самого себя.

Вы никогда не задумывались о том, чтобы вернуться в Россию?
Петр Вайль: Нет, хватит мне перемещений: из России в Америку, из Америки в Европу. Кроме того, если об этом можно было хотя бы теоретически подумать в 90-е, то сейчас — никак (см. выше).
 

Петр, а что Вам больше всего нравится в жизни?
Петр Вайль: Непредсказуемость.