Эксклюзивное интервью Ольги Свибловой для журнала ШПИЛЬКА

Ольга Свиблова: Эрвин Олаф, прежде всего, работает с постановкой. Эта его выставка состояла из двух серий. Одна из них включала в себя не только фото, но и видео. Это серия, которая мне показалась наиболее интересной, была посвящена шестидесятым годам. Тем самым шестидесятым, которые сегодня уже становятся ретро-стилем и при этом нас всех интересуют: к ним мы обращаемся – и в моде, и в жизни, и ментально. Потому что шестидесятые годы, с одной стороны, – романтический период, который мы помним как последний взрыв социальных движений, когда молодежь верила, что можно построить заново более прекрасный мир. А с другой стороны, шестидесятые – это целый комплекс сложных социальных процессов, которые – как всегда! – имеют и позитивные, и негативные стороны. Например, убийство Кеннеди.

И Олафу было интересно проследить ту картину шестидесятых, которую мы плохо знаем. Потому что для нас то десятилетие ассоциируется, например, с движением хиппи, с огромными рок-фестивалями, Woodstock… Но в то же время происходило много того, что осталось за кадром нашего стереотипного восприятия. Например, именно в шестидесятых годах впервые появилось то, что мы сейчас называем «умным домом». Тогда в очередной раз (а все важные тенденции повторяются в истории) стало очевидным, что технологии, внедренные в повседневную жизнь, не только помогают нам и облегчают существование, но и разъединяют близких людей. Более того, люди оказываются приложением к тому, что они создали. И вот это одиночество спровоцировало (как обратную цепную реакцию) движение хиппи. С этим мифом разобщенности и играет Эрвин Олаф.

Изначально Эрвином задумывается общая история, и, придумывая свои образы, он работает и с видео, и с фотографией, потому что все эти постановочные образы он ставит как настоящее кино, все – от создания декораций до финального кадра.

Кроме этого, в работах Эрвина Олафа огромную роль играет освещение, которое дает нам ощущение ожидания. То абсолютно кинематографическое ощущение реальности, которое мы видим в его статичных фотосъемках, создается именно благодаря свету. Он ставит сложнейший студийный свет, чтобы срежиссировать сцены, характерные для каждого героя. Эти работы поддаются только цветокоррекции, причем автор работает не столько с цветом, сколько с тоном. Никакого искусственного состаривания кадра до ретро-стиля не происходит. На мой взгляд, именно поэтому Эрвин Олаф – гений цвета, умеющий исключительно использовать его.

Такая, казалось бы, на взгляд обычного посетителя выставки, незначительная деталь, как цвет стен в этой серии работ Олафа, стала отдельной историей в подготовке съемки. Эрвин заказывал совершенно другой – бежевый цвет стен, но произошла ошибка поставщика. Однако, когда автор увидел его, он был крайне рад этой ошибке и настолько удачно смог использовать преимущества этого цвета в своих работах, что мы можем видеть его на каждой картине – тут или там, в большом или маленьком объеме, но он везде присутствует.

Его статичные работы строятся как остановленные кадры из кинофильмов, потому что каждая сцена выглядит как сцена, подготовленная чем‑то, что случилось до, и чреватая чем‑то, что случится в будущем. То есть это время, которое не просто остановлено мгновением «здесь и сейчас», а время, которое разомкнуто в прошлое и открыто в настоящее. В этом и особенность этих съемок, что и является чудом художественного мира Эрвина Олафа.

И в этот момент он одновременно снимает и видео. Эти две составные части у него не разделяются, потому что думает он целиком о ситуации в целом. И для него видео и фотографии не разделены. Но мне кажется, что главным все‑таки оказывается фотография, потому что она получается гораздо более объемной и гораздо более напряженной. Хотя видео обладает самоценностью. Не случайно, видео этой серии автор не показывает отдельно от фотографий, в отличие от других своих проектов, которые состоят исключительно из видеоматериалов.

Вторая серия работ Эрвина Олафа, которая была представлена на этой выставке, связана с его реакцией на мир паблисити и мир гламура, где люди становятся частью материального мира, которым они заменяют какую‑то свою человеческую сущность. И в этот момент мы видим, как девушка волосами врастает в фен, которым она пользуется, или какая‑либо часть ее тела врастает в часть интерьера. Здесь автор применял, конечно, Photoshop, работая в нем не как фотограф, а как художник. При этом это тоже очень сложная постановка, но основной эффект здесь дает именно графическая обработка фото. Мы же не задаем вопрос, глядя на картину: «Это было в реальности или нет?» Ведь любая картина включает в себя две составляющие: то, что человек берет из реальности, и то, что человек вносит туда как эмоциональное напряжение, как видоизменение того, что он видит. Поэтому эта серия работ Эрвина Олафа наглядно показывает нам, как Photoshop может создавать визуальную метафору. Это некое визуальное воплощение литературной метафоры.

Теперь вы в полной мере можете оценить, насколько сложной является его работа: сложнейшая композиция, точнейшая работа с деталями сложной и дорогой декорации, удивительная работа с цветом и светом. Раньше использовался такой термин при работе с фотографией как «светопись». В данном случае мы как раз можем применить этот термин к работам Эрвина Олафа, создающего эту светопись в реальности.

 

Ольга Свиблова: Это зависит от графического изображения. Лично я бесконечно люблю рисунок. У меня дома висят рисунки: акварель, карандаш, уголь – и всего две фотографии. Одна из них – «Ад», являющаяся постановкой, а вторая – фотография Маргарет Бурква, что называется «фотожурнализм».

 

Ольга Свиблова: Я думаю, что фотографии подвластно все. Это уникальное универсальное медиа. Фотография может рассказать обо всем. Даже если мы возьмем сюрреализм, показывающий нам то, чего нет в реальности, и рассмотрим историю искусства, то мы увидим, что во многом сюрреализм начинается с фотографии.

 

Ольга Свиблова: Я, как и многие другие люди, очень не люблю себя на фотографии, поэтому мне трудно ответить на этот вопрос. Но, с другой стороны, я могу вам сказать, как и многие другие люди, нефанатично хранящие архивы фотографий, что позже, когда находишь свои старые съемки, которые тебе не нравились, понимаешь, что это невероятная радость, что они сохранились. Потому что нам кажется, что все необходимое мы запомним. Но проходит какое‑то время, и ты смотришь на фотографии и понимаешь, какое это невероятное счастье, что прошлое осталось на пленке! Это – и время, и ситуации, и моменты, которые возвращаются с невероятной теплотой. Поэтому я уверена, что наш детский подход к тому, что все, что прошлое сохранить не так важно, неверен. Это не вопрос ностальгии, это почти всегда личное наследие, которое становится интересным другим людям.

Не так давно у нас была выставка, на которой были выставлены фотографии обычной домашней съемки обычных людей конца восьмидесятых годов, когда с огромной скоростью менялось время, менялись люди, появлялись новые герои… Это абсолютно непрофессиональные фотографии: где‑то режется кадр, где‑то нечеткость, почти нигде не приходится говорить о композиции… Если бы тогда я посмотрела на эти фотографии глазами директора музея, я бы однозначно сказала, что это неинтересный материал. А сейчас это стало историческим свидетельством, сделав эту выставку одной из самых успешных на Фотобиеннале. Так обычная любительская съемка стала отражением перелома в истории.

Поэтому, отвечая на ваш вопрос, могу сказать, что, если мы можем запечатлеть личную жизнь, надо ее запечатлевать и бережно хранить. Время покажет, что оказалось ценным кадром, а что – нет. Однако переход на цифровые технологии приводит к тому, что мы знаем, что какой‑либо из всех типов камеры – фотоаппарат, мобильный телефон – окажется под рукой в каждый конкретный момент и позволит запечатлеть его. А потом оказывается, что мы не отсматриваем эти кадры, не отбираем, не храним, потому что через большой промежуток времени у нас уже не хватает терпения, чтобы отобрать из десятков одинаковых повторяющихся кадров один. В этом плане съемка на фотопленку облегчает выбор, потому что у тебя ее ограниченное количество и ты более тщательно относишься и к каждому кадру, и к его сохранности. А «цифра» – тот формат, который надо сразу отбирать, консервировать и ухаживать, потому что наши технологии быстро меняются, и если мы вовремя не переведем один носитель в другой, то мы теряем время, теряем историю.

 

Ольга Свиблова: Это чистая правда, потому что мы все знаем пословицу: «По одежке встречают…» Мы можем сколько угодно спорить об этом, использовать нелюбимые мною слова «гламур» и «антигламур», но то, что по одежке встречали и встречают, – это очевидно. Одежда – это не только и не столько выражение социальной принадлежности человека, это еще и, конечно же, выражение личности. Это очевидно, и с этим трудно спорить.

Но не меньшим выражением нашей личности являются наши эстетические пристрастия, а, может, и большим. Эстетические пристрастия объединяют и разъединяют людей гораздо сильнее, чем политические и экономические интересы. И мне кажется, что искусство – это идеальный способ найти друга или расстаться с кем‑то. Как развиваемся мы, так развиваются и наши эстетические пристрастия. В разное время жизни нам нравятся совершенно разные вещи. Но это, очевидно, еще и повод для общения: с душами близкими и душами дальними мы будем общаться и вести себя по‑разному.

Что касается моих предпочтений, то они обширны и разнообразны в разные периоды, поэтому могу сказать лишь о каком‑то общем принципе… Если я встретила человека, который восхищается художником, который поразил меня, то я испытываю к этому человеку даже не любовь, а влюбленность. Когда ты находишь людей, которые эстетически разделяют с тобой твои открытия, это огромная радость. Потому что когда ты что‑то открыл только что, ты идешь как будто с бесом, который в тебя вселился, и вдруг находишь людей, у которых такое же ощущение. Это невероятная радость, счастье.

Тот же принцип работает и с друзьями: «Скажи мне, кто твои друзья, и я скажу, кто ты». Ведь на этом принципе сейчас завоевывают популярность интернет-ресурсы. Почему мы идем в Социальную Сеть? Если мы видим у другого в друзьях тех же людей, которых знаешь ты и которыми ты восхищаешься, это дает нам ощущение сообщества. Поэтому в социальных сетях и действует принцип: стань моим другом, и я через твоих друзей найду себе новых друзей. Так и произведение искусства – это твой друг. Неважно – кино это, или литература, или фотография. Если ты находишь человека, который разделяет с тобой влюбленность в чей‑то художественный мир, это уже друг в довольно значительном пространстве. Потому что визуальное искусство объединяет в себе и вкус, и отношение к окружающим и ко всему миру… Одно изображение может описать то, что не опишешь словами в целом сочинении: это и эстетические, и социальные, и политические, и экономические, и исторические воззрения – какие угодно. Это все может быть спрессовано в одной картинке. И мы, таким образом, друг другу даем пароль, манифестируя, что мы такие.

Я очень радуюсь, когда встречаю женщин, одетых в те же украшения, как я. Может, это неудобно, но я ношу браслет из обычных резинок, как еще лет пять назад носили их все дети страны. Идея зародилась давно у итальянского дизайнера, но я вот ношу до сих пор. И когда я встречаю женщин с такой же резиночкой, мы мгновенно любим друг друга: потому что у нас та же «цацечка»! Мы манифестируем, с одной стороны, крайнюю серьезность к нашей жизни, а с другой – определенную долю иронии и юмора по отношению к самому себе. И сразу понятно, как человек к тебе относится. Это то, что ничего не стоит, но предполагает какое‑то игровое начало. И ты мгновенно чувствуешь по этим «цацечкам» какой‑то общий мир. Вроде бы не положено в обществе двум людям появляться в одном и том же? Но нас это, безусловно, объединяет, мы какой‑то код чувствуем. Мы скорее найдем общий язык. Если браслетики – это какие‑то маленькие фонарики, которые привлекают подобных тебе, то искусство – это то, что манифестирует нас как личность максимально глубоко и максимально объемно.

 

Ольга Свиблова: Кроме выставки, было выпущено два фото-альбома, посвященных Путину, один изданный Колесниковым и Азаровым, а второй – Администрацией Президента на основе огромного количества работ фотографов президентского пула. На выставке была показана выборка из последнего альбома. Выборку делала не я, но когда я увидела, как подобраны фотографии, мне показалось это интересным. Я считаю, что портреты первых лиц интересны всегда и во все времена. Лично мне интересны скульптурные портреты римских императоров, парадные и любые иные портреты Екатерины II и Петра I.

Что касается Путина, то я считаю, что у него невероятно живая и выразительная мимика. И она становится еще более живой, выразительной и артикулированной по мере его нахождения у власти. Что говорит о том, что он очень четко обретает свою позицию. Он не боится ее артикулировать. И мы это видим. Фотографически это очень интересно, но и психологически это не менее интересно, потому что это люди, которые так или иначе определяют судьбу нашей страны.

 

Ольга Свиблова: Это правда, потому что я все время опаздываю. Но даже речь не о настоящем дне, а о настоящем моменте, потому что составляющая настоящего у меня, как правило, не ощущается. Многие говорят: «Живи сейчас…», «Надо жить днем, который тебе дан». Я эту позицию уважаю, но не разделяю, причем с детства. Мне интересно прошлое, потому что интересно будущее. И в этом смысле интересна история, потому что для того, чтобы чувствовать будущее, тебе важно так или иначе гулять по истории.

 

…Но вместе с этим вы с таким удовольствием описываете все то, что происходит в вашей жизни сейчас: общение с людьми, подготовку проектов, – что возникает некий диссонанс от сказанного…

Ольга Свиблова: Понимаете, я очень счастливый человек. Если бы мою жизнь сегодня прервать (ведь никто не знает, когда прервется его жизнь), то я могу сказать Господу спасибо. За то, что моя жизнь была такой, какая она есть у меня сейчас. Прежде всего, спасибо за людей, с которыми мне доводится встречаться, которые меня делали и делают. Потому что и близкая встреча, которая длится годами, и мимолетные впечатления тебя меняют, строят. Поэтому во многом мы сделаны встречами с людьми. Они меня выбирали или я их выбирала – трудно сказать, но среди них много таких, которые каждую встречу поражают меня. Это люди, которые хорошо делают свое дело. Потому что для того, чтобы хорошо делать какое‑то дело, не важно – быть дворником, или художником, или великим ученым – надо просто очень хорошо делать то, что ты делаешь, ибо любая профессия может превратиться в искусство.

С другой стороны, мне очень повезло, что я встречаюсь с огромным количеством произведений искусства. Это то, что мне нравилось с детства, и я этим занимаюсь. Это подарок, за который ты платишь всю жизнь. Потому что ты не можешь получить деньги, как человек, который поставил бизнес. Но для того, чтобы делать деньги, надо любить деньги, а для того, чтобы заниматься искусством, надо любить искусство. Это колоссальная привилегия – работать с тем, что ты любишь. Но надо сказать, что за кадром остается все то, чем ты за это платишь. А платишь ты за это огромным количеством неприятного общения и решением огромного количества задач, которые тебе можно было не делать. Например, при подготовке к Фотобиеннале я одновременно занимаюсь выведением грибка в помещении, осушением павильона, укреплением крыши, подводкой электрических сетей, установкой вентиляции и так далее. И это все – вещи, которые могла бы делать хорошая строительная компания. Надеюсь, вы не думаете, что мне это приятно… Но я с детства привыкла делать работу так, как мне было бы приятно, если я вижу ее необходимости и цель, ради которой она делается. Не могу сказать, что я делаю это с удовольствием, но, по крайней мере, я и не могу сказать, что это тяжелая обуза.

У меня не так давно появилась посудомоечная машина, но всегда было в доме большое количество гостей. И никогда ни мытье посуды, ни мытье полов не казалось мне чем‑то тяжелым, потому что я всегда делала это с радостью. Ты можешь относиться к приготовлению обеда как к ежедневной обязанности, а можешь – как к празднику, который ты даришь другим и себе. И в этом смысле все меняется. Платой за работу с искусством является девяносто процентов того, что не доставляет истинного удовольствия. И только десять процентов – это общение с художниками, созерцание работ или непосредственно курирование проектов. А основная масса твоих обязанностей – это нормальная ответственность, когда ты занимаешься бытовыми и очень прозаическими вещами. Но это то, чем я плачу за результат. Если выставка получается такой, какая мне нравится, то все остальные факторы меркнут и наступает счастье. К этому счастью надо пройти тернистый путь, который можно проходить с кислым лицом и думать: «Ах какой кошмар!», – а можно относиться к этому нормально, понимая, что это надо сделать ради результата. И тогда с этим можно жить.

 

Ольга Свиблова: Дэвид Линч мне безумно понравился. Когда видела его выставку в Париже, я тогда еще не была с ним знакома. Я люблю фильмы Линча, но выставка произвела на меня сложное впечатление: она была как тяжелые декорации к его фильмам, и мне показалось, что это не совсем то, что мне нравится. Поэтому если я и отложила эту идею выставки у себя в голове, то на очень долгое будущее, как мне тогда казалось.

А потом я встретила Дэвида Линча в Майами, и мне графически понравилось, как он сидел. Это был как раз тот момент, который я хотела бы сфотографировать… Он сидел на фоне купола, внутри которого как раз проходила презентация его фильмов, один-одинешенек, под очень правильным освещением. Перед ним стоял маленький столик с блюдом, которое было накрыто куполобразной ресторанной крышкой. И вот между этими двумя куполами – большим и маленьким – сидел Дэвид Линч. Очень прямой, очень спокойный, очень ясный. И в тот момент я поняла, что мы сделаем проект, посвященный Дэвиду Линчу, сделаем его по‑другому, очистим его от декораций и покажем, что Линч – большой художник, что является чистой правдой: он закончил большое художественное заведение, всю жизнь занимался искусством, и его живопись, и его графика, и его акварели, и его фантастические фотографии, и его фильмы – это настоящие произведения искусства глубокого человека, который воспринимает жизнь очень целостно. Да, эта жизнь воспринята как трагедия, но трагедия тем и прекрасна (если мы рассматриваем ее в античном смысле), потому что подана художником так, что она дает нам катарсис, а катарсис – это очень светлое чувство. После него хочется жить.

Жизнь – трагедия хотя бы потому, что мы в нее однажды приходим и уходим. И мне показалось, что именно сейчас, когда в мире кризис, надо показать Дэвида Линча с его трагизмом, потому что когда не ясно, идти направо или налево, неизвестно, какая дверь откроется, какая закроется и в какое пространство мы попадем, если мы откроем одну из дверей, именно трагедия поможет нам все это пережить.

Когда мы готовили инсталляцию Дэвида Линча, мы много общались, и я видела очень ясного, четкого и очень жизнерадостного человека, с которым очень легко конструктивно строить отношения. Не было ни капризов, ничего подобного. Помните сказку «Принцесса на горошине»? Так вот принцессы не капризничают.

 

Ольга Свиблова: Конечно, хотелось бы. Я с огромной радостью пошла бы в танцевальный кружок и танцевала бы там хотя бы раз в месяц. Потому что танцевать я обожаю. И в моменты дикой усталости единственное, что меня может спасти, это какие‑то бешеные танцы, при которых я выпускаю энергию и которые одновременно дают мне энергию. Я очень жалею, что когда‑то в жизни я не стала на эту очень трудную дорогу.

Я бы с огромной радостью работала бы как кинорежиссер-документалист. Мне это безумно нравится! Мне даже снится монтажный стул, потому что в этой работе мне больше всего нравилось монтировать. Ведь фильм рождается на монтажном столе. Конечно, ты его должен представить, увидеть конфликт, проблемную сцену… И мне нравится именно документальное кино – ни в коем случае не «муви». Для популярного кино я – идеальный зритель: я смеюсь, плачу, сопереживаю. Я очень люблю смотреть чужое кино, но сама бы я могла делать только документальное. Если бы у меня было хоть какое‑то время на это, я бы продолжала регулярно снимать кино. Но… Если ты за что‑то в ответе, как Маленький принц, то ты должен отвечать за это. Если я сделала Музей, то я должна отвечать, прежде всего, за него.

 

Ольга Свиблова: Я езжу в Париж работать, поэтому мои деловые поездки в Париж в течение года ограничены работой: каждые два часа встречи, монтаж выставок и при этом мне еще надо доехать из одного конца города в другой. Поэтому, если говорить о личном времени, которое я могу спокойно провести с мужем, то это случается всего дважды в году: зимние каникулы и летние каникулы. Все остальное время мой муж сам приезжает ко мне и страдает от того, что в Москве я тоже постоянно занята. Сегодня он уехал в пять часов утра, а вчера я пришла с монтажа выставки в половину второго ночи.

В свободное время я очень люблю заниматься с землей: ведь я увлекалась биологией в юности, поэтому огород и сад – это моя слабость. Еще когда в детстве мы жили в коммунальной квартире, я сажала во дворе в палисаднике цветы, яблони, что‑то еще. И сегодня, через пятьдесят лет, мои яблони все еще стоят – они уже выше тех пятиэтажек – это мои деревья.

Сейчас у меня есть свой малюсенький огородик – всего двадцать метров, на которых я вмещаю и томаты, и баклажаны, и клубнику, и перцы, и все виды трав… В этом году у меня уродилась чудесная свекла, морковка… Я очень это люблю.

 

Ольга Свиблова: Ну, вы знаете, это же жизнь. Мы одинаково относимся к ней, у нас одинаковые представления о добре и зле, о женском и мужском. Я считаю, что мужчина – глава семьи, поэтому в нашем доме все подчинено тому, как хочет мой муж. На работе я командую, я отвечаю. А в доме командует муж – я подчиняюсь. Во-первых, мне все нравится, что он делает, и это вызывает у меня восхищение. Он думает обо всем от начала и до конца: от постройки дома до его оснащения стульями и тарелками: все, что есть в нашем доме, куплено моим мужем, и мне это нравится. Я даже отказалась от готовки, хотя я очень люблю готовить и всегда думала, что я вкусно готовлю, но… Мой муж готовит вкуснее, и он обожает это делать, поэтому мне пришлось сделать над собой усилие и уступить ему кухню. Мне достаются какие‑то «частные» работы, например, салат помыть, овощи нарезать…

Сначала я очень болезненно это переживала, потому что от меня отрезали какой‑то кусок моей женской функции, но потом в какой‑то момент я поняла, что нужно кому‑то другому что‑то доверить и разделить обязанности. Мы разделили, и я бесконечно счастлива.

 

Ольга Свиблова: Я крайне мало собой занимаюсь, потому что у меня просто нет времени. Я крайне редко делаю шопинг, что вы могли заметить по моим нарядам: они меняются нечасто. Я люблю вещи, как люблю старых друзей: они живут со мной годами, десятилетиями. Могу забыть о существовании какой‑то вещи, а потом найти ее, достать из шкафа и относить целый сезон. У меня нет времени думать каждое утро, как нужно одеться, и я прекрасно себя чувствую в образе, который создался, и мне не надо его каждый день менять.

В какой‑то момент жизни ты сам с собой совпадаешь, а когда ты совпал, не надо идти на какие‑то ухищрения. У меня не чешется каждый день вдруг надеть красное, розовое или зеленое. Я спокойно отношусь к своим морщинам, потому что они очень гармончины со мной.

Если у человека есть какие‑то недостатки, важно не фиксироваться на них, превращать их в достоинство, однажды найдя общий язык с самим собой.